Светлое лето

Крушение идеалов — слабый, поднимая нож, поражает лишь того, кто ещё слабее

Давно говорят, что фильмы Эдварда Янга — это «скальпель», вскрывающий тайваньское общество. Внимание режиссёра к географическим, историческим и культурным деталям вполне оправдывает эту метафору. В «Тайбэйской трилогии» и «Новой тайбэйской трилогии» Янг неоднократно препарирует Тайвань, но именно «Светлое лето», не входящее ни в один из этих циклов, остаётся самым острым его скальпелем.

Я потратил в общей сложности около десяти часов (оригинальный фильм, разборы, исторический контекст, исследования о режиссёре), чтобы составить предварительное мнение об этой картине. Четырёхчасовой хронометраж впервые заставил меня по-настоящему понять слова Энн Хёй: «Некоторые вещи невозможно выразить словами — именно поэтому их нужно снимать в кино». Будь эта история изложена на бумаге, она, вероятно, действительно потеряла бы всю свою силу.

Не претендуя на глубокий исторический анализ, я позволю себе лишь обозначить контекст из уважения к фильму: действие разворачивается в 48-м году Китайской Республики — то есть в 1959-м, спустя десять лет после бегства гоминьдановского правительства на Тайвань, в самый разгар военного положения. Более двух миллионов человек, бежавших на остров, постепенно обзаводились семьями; их дети вступали в юность. Выросло целое поколение — в уникальных исторических и географических условиях. Два с лишним миллиона человек, прибывших из самых разных уголков Китая, говорили на десятках причудливых диалектов; гигантский культурный разлом лишал их всякой опоры (частично пересказано по вступительным титрам фильма).

«Светлое лето» — грандиозная эпопея, скрывающаяся за до обманчивого скромным названием. Хотя сюжетная линия, вынесенная в заголовок, служит стержнем, содержание картины неизмеримо шире: это портрет целой эпохи, сплетение и столкновение множества социальных групп и классов. Если журналистка Чай Цзин в своём интервью раскрыла историю, стоящую за поступком Яо Цзясиня, побуждая нас к сочувствию и самоанализу, то Эдвард Янг обнажает патологию целой эпохи, стоящей за такими людьми, как Яо Цзясинь, — всеобщее бессилие маленького человека, зажатого в тисках гигантской социальной машины, мрачного политического режима и непроницаемых классовых барьеров. Кем бы ты ни был, сколько бы ни боролся, твои усилия не оставят и царапины на этой несокрушимой социальной конструкции. Сопротивление слабого способно ранить лишь того, кто ещё слабее, — чтобы в итоге погубить и его, и самого себя. Именно поэтому финальный удар ножа, нанесённый Сыром, был с убийственной точностью охарактеризован одним из рецензентов Douban как «удар слабого по слабому». Этот удар — предательство богини и полное крушение любви; он же — самоубийственный взрыв ярости слабого человека, раздавленного обществом. Один удар уничтожил двух юных людей и стоящие за ними семьи. Один удар — одновременно и убийство из ревности, переродившейся в ненависть, и глухой, сдавленный вопль отчаяния.

Сквозь содержание фильма я увидел одну главную тему: крушение юношеских идеалов.

Я люблю «Светлое лето» и считаю, что «Под жарким солнцем» уступает ему именно потому, что Янг с холодной, дотошной точностью показывает весь процесс разрушения жизненных идеалов подростка.

Первый кумир мужчины — непременно «отец». У Сыра был именно такой отец — высокий, полный достоинства, с несгибаемым характером. Когда отца впервые вызвали в школу к учителю, он яростно отстаивал свою правоту, критикуя экзаменационную систему; Сыр стоял за отцовской спиной, молча, но с восхищением в сердце. По дороге домой отец сказал ему: «Всегда имей чувство собственного достоинства». Но затем на Тайване ввели военное положение, и отца заставили писать «покаянные материалы» — день за днём, месяц за месяцем. Отец постарел, осунулся; от прежнего пыла не осталось и следа, он стал робким, покорным и молчаливым. Образ отца рухнул.

Второй кумир — «брат», товарищ, связанный узами верности: вместе в огонь и в воду. Именно поэтому Сыр, любя Сяомин, одновременно восхищался Хани — Хани был тем самым верным другом, живущим по законам братства. Но потом выяснилось, что кодекс чести Хани давно устарел, и он погиб в заговоре банды из «деревни военных семей». Этот светоч справедливости тоже погас.

«Потерять весь мир не страшно — лишь бы быть с тобой»: такова тема каждой первой любви. Третье, и последнее, утешение мужчины — любовь; она даёт ему мужество и силу противостоять целому миру. И когда Сяомин наконец произносит: «Я — всё равно что этот мир, меня не изменить», — последняя лампада в душе Сыра гаснет. Ему больше некуда идти, не на что опереться, и он погружается в пустоту.

Он выбирает насилие, убийство — и затем проводит полжизни в тюрьме.

В юности мы по природе своей нетерпимы, видим мир в чёрно-белых тонах, пылаем страстями; наш глаз не терпит ни песчинки, и даже само существование вещей кажется нам неоправданным — мы хотим всё разрушить, уничтожить. Но рано или поздно мы вступаем в общество, и правда жизни всегда оказывается страшнее наших фантазий, а мир — куда менее совершенным, чем мы себе представляли. Постепенно мы принимаем формулу «всё сущее — разумно», начинаем чувствовать бессилие, и главное — открываем, что, кроме как разбить бутылку, мы и впрямь ничего не в силах изменить.

Мне хотелось бы думать: «Мне всего семнадцать, у меня ещё есть шанс наполнить жизнь такими яркими красками, чтобы опровергнуть этот мрачный взгляд». Но в фильме «Один и два» Ян Ян роняет: «Я тоже постарел» — и это сражает меня наповал. Получается, я никуда не могу сбежать. Со «Светлым летом» — то же самое. Те возрасты и мысли, которые я прожил, те уродства и бессилие, свидетелем которых я был, говорят мне: оказывается, я с самого раннего детства был запутан в этих тяжких вопросах. Раз уж не спрятаться — то можно ли от них убежать? Возможно, выбор, сделанный после того, как всё утихнет, и есть выбор всей твоей жизни — и в этом истинный смысл слов «в тридцать лет обрести опору».