Жить

Лебединая песнь эпохи: плакать, смеясь, и жить, идя навстречу смерти

Как и роман, фильм от начала до конца пропитан гнетущей атмосферой — и гнёт этот лишь усиливается по мере того, как жизнь Фугуя, казалось бы, налаживается, проникая в самое сердце сквозь простые, будничные слова. Мне хотелось бы, чтобы это был плохой фильм, — тогда, быть может, удалось бы заслонить или даже забыть историю, — но это прекрасный фильм, и его гнетущая тяжесть проникла мне в самую душу настолько глубоко, что даже сейчас, пока я пишу эти строки, в моей голове всё ещё эхом звучит: «капиталистический прихвостень».

Как и с «Под жарким солнцем», я не буду рассуждать о художественных приёмах и техниках — оставлю это до тех пор, пока не накоплю достаточно знаний. Поговорим о содержании. О том, в чём я хочу восстановить справедливость по отношению к этому фильму.

Мне попадались рецензии, где его упрекали: дескать, уступает нескольким другим фильмам на ту же тему; не сумел отобразить трагедию эпохи, показал скорее личную трагедию, чем историческую; недостаточно глубок; излишне сентиментален; лишён изображения тёмной стороны человеческой природы; так и не раскрыл по-настоящему, что значит «жить».

Тем, кто говорит, что фильм не сумел отобразить трагедию эпохи, я отвечу: личная трагедия — это и есть трагедия эпохи.

Да, смерть Юцина, смерть Фэнся — каждая потеря, казалось бы, глубоко личная. Фугуй и Цзячжэнь без конца корит себя: если бы только Юцина в тот день не отпустили в школу; если бы только профессору Вану не дали столько пампушек и воды. Но я думаю, ни один зритель не упустит того, что Юцина погнали в школу затем, что там «плавили сталь», а уснул он у стены оттого, что выбился из сил на этой самой плавке. Фэнся умерла потому, что больницу оккупировала толпа студентов, а профессор Ван три дня ничего не ел. В фильме никто не ставит под сомнение эпоху, никто не говорит, что «Большой скачок» или «Культурная революция» — это неправильно. Вдумайтесь: разве не в этом и заключается страшная правда той эпохи? Ужас не в том, что люди не могли сопротивляться, — а в том, что они были настолько оцепенелы, что даже не осознавали источник своего несчастья; настолько оцепенелы, что им даже в голову не приходило сопротивляться.

Тем, кто говорит, что фильм излишне сентиментален, я отвечу: без великой радости не бывает и великого горя.

Да, поначалу я и сам ожидал, что в таком сюжете непременно появится людоедство, душераздирающие сцены, неизбежные картины извращённой и преступной человеческой природы. Но ничего этого нет: от начала до конца фильм пронизан теплотой и даже юмором. Лун Эр не становится безжалостным деспотом, отбирающим последнее, — он отдаёт Фугую целый ящик кукол для теневого театра. Староста Ню не самодур: он оставляет Цзячжэнь термос, а Фугую — его кукол. Чуньшэн не рвётся вверх по головам: его грызёт раскаяние за то, что он насмерть сбил Юцина. Эрси — не ослеплённый революционным угаром хунвэйбин: он приводит к жене профессора Вана, которого в тот момент как раз «прорабатывают». Это совсем не похоже на те истории, где трагедия громоздится на трагедию до самого конца и где провозглашается «с этого дня улыбка навсегда покинула его лицо», — и оттого кажется мне куда более правдивым, куда более потрясающим. Ни у одного человека вся жизнь не состоит из одних несчастий, без минут радости. Человек — поразительно живучее создание. Даже если время не в силах до конца залечить шрамы на сердце, мы чаще всего всё равно выбираем жить. Потеряв сына, а затем и дочь, ты думаешь: Фугуй и Цзячжэнь, схоронившие собственных детей, должны безутешно страдать, — но Чжан Имоу не показывает нам этой стороны; он показывает, как старики вместе с зятем и внуком идут на могилу, как они ужинают и говорят о том, что профессор Ван теперь ест только рис и не ест лапши, — но рис-то дороже лапши. Ты недоумеваешь: как они могут так, за едой и вполголоса, обсуждать человека, который не сумел спасти их дочь? Но, возможно, так и бывает на самом деле. Потому что есть наивно улыбающийся внук, задающий бесхитростные вопросы; потому что есть преданный зять; потому что есть двое стариков, держащихся друг за друга, — и этой крупицы тепла им достаточно, чтобы продолжать жить, обсуждая цены на дрова и рис, соль и соевый соус. Жить — вот, собственно, и всё.

Тем, кто говорит, что фильм так и не раскрыл, что значит «жить», я отвечу: на мой взгляд, этот фильм — совершенное воплощение этих двух иероглифов.

Староста Ню говорит: мол, те три снаряда пальнут по Тайваню — один попадёт Чан Кайши в кровать, другой — в обеденный стол, третий — в нужник; не сможет Чан Кайши ни спать, ни есть, ни гадить — глядишь, Тайвань и освободим. Спать, есть, гадить — кем бы ты ни был, «жить» означает именно это, и ничего сверх. Мы с вами не персонажи той самой «Прощай, моя наложница», чья судьба гремит и переливается на театральных подмостках. Большинство из нас не в силах изменить ход истории: мы ведём мелочные расчёты о цене на соль и дрова — но при этом способны быть счастливыми от мелочей и делать счастливыми других. Большинство из нас именно так унижены — и именно так несгибаемо живут.